Тогда в ход шла вторая часть магической формулы: «И не будет?». Тут срабатывал элемент неожиданности. Человек ответил и решил, что долг его выполнен, и его душу я отпускаю на покаяние за то, что не приберег еще одного билета — для меня. Он уже обрадовался, он уже начал расправлять крылья, чтобы отринуть свою передо мной вину и отлететь ко входу в театр… Мой второй вопрос догонял его и бил в спину — каюсь, некрасиво, но жить-то хочется, вы знаете, как хочется жить в…всю жизнь, а до тридцати — особенно! Человек сначала не понимал, что произошло. Мгновение он тупо смотрел на меня. (Верите? У всех тупело лицо — за десять лет «стреляния» я насмотрелась.) Иногда я даже внутренне пугалась: а вдруг убьет? — но вида не подавала и тихим, но игривым голосом повторяла: "И не будет? " До человека доходило, что именно я спрашивала. А спрашивала я: "Эй, ты уверен, что она тебя любит и придет сюда, чтобы, локоть к локтю, посмотреть с тобой спектакль, который вам обоим на фиг не нужен, а является только одним из звеньев сложной цепи ухаживания с целью: у тебя — завалить ее в постель, у нее — женить тебя на себе? Ты уверен, что потом, когда ты пойдешь ее провожать, вы будете целоваться или чего другого, покруче? Ты вообще, в чем-нибудь уверен? "Тень сомнения появлялась на многих лицах. Да что там — на многих! — на ВСЕХ. Уже суровым голосом, я повторяла: «Я говорю — и не будет? Вы уверены, что к вам придут?»

Кое— кто, мгновенно возненавидев меня за свое сомнение, резко отвечали: «Нет!» -как выстреливали в меня и уходили — убегали от своего сомнения. Другие, бОльшая, огромная часть, вдруг проникались ко мне доверием и растерянно отвечали: «Не знаю». О, как знакомо было мне это сомнение и это незнание! Но я не позволяла себе смягчиться. В конце концов, у театра я была самая бедная, а бедные тоже плачут, только плевали все на слезы бедных — цацкаются только со слезами богатых, так хоть я не буду цацкаться, а попытаюсь урвать у богатого капельку счастья для себя, раз уж больше никто не хочет расстараться и достать мне эту капельку.