– В каком смысле?

– Да в любом. Ну вот, помню, меня полицейский остановил, когда я нечаянно по правой стороне поехала. И давай что-то такое лопотать. Я ему на чистейшем английском говорю...

– Простите, – перебил я. – На каком английском?

– На чистейшем. Говорю: «Ай кэн нот ту спик джапанис». А он в ответ специально – вы понимаете, специально! – говорит по-японски!

– Так может, он по-другому и не умел?

– Да прям! Видно же – смотрит на меня и радуется, что я не понимаю.

– А потом?

– Потом отпустил.

Световое табло над дверью вспыхнуло красными иероглифами новостей. Они резво бежали справа налево, повествуя о курсе иены на токийской бирже. Я открыл третью банку. Интересно, подумалось мне, – сколько пива выпил Кустодиев, пока сидел с мольбертом перед своей натурщицей? Наверное, целыми самоварами дул.

– Дорого, конечно, – вздохнула она. – Пятьсот иен кило. Где это видано?

– Ничего, – сказал я. – Вон, говорят, что иена растет.

– Кто говорит?

Я показал на табло.

– Господи! – вырвалось у нее. – Вы что, и эти закорючки понимаете?

– Ну... Не все, конечно, – поспешил я ее успокоить. – Кое-какие только...

– Вас в институте учили?

– Нет, я сам...

Она глядела на меня с болью и состраданием.

– Вы что, до смерти тут собираетесь жить? Такой молодой...

– Почему обязательно до смерти?

– А до каких пор?

– Не знаю... Как получится.

Она изучающе побегала по мне глазами, как по непонятному зверю.

– Вы здесь как вообще? По контракту?

– Да. В университете...

– Один?

– В смысле?

– Наши люди еще есть?

– Довольно много.

– Ну, тогда еще ничего. Можно позавидовать.

Я влил в себя остатки пива. К горлу подступила отрыжка.

– Нет, я ничего плохого не имею в виду, – сказала она. – Замечательная страна, великая культура... Но ведь здесь невозможно стать своим!