Странно, однако, не то, что в Харбине не осталось наших бывших эмигрантов или их потомков. Удивительно, что здесь вообще почти не бывает европейцев, даже заезжих - во всяком случае, если судить по реакции на них местного населения. Когда мы с Димой выбрались из нашего автобуса в районе железнодорожного вокзала, аборигены так явно и назойливо стали обращать на нас внимание, что мы даже несколько потерялись с непривычки. У Мопассана есть забавная новелла о том, как французский парень привозит к своим родителям в деревню негритянку, на которой он собирается жениться; я думаю, там меньше на нее оборачивались, чем на нас - и это в городе, который был населен почти одними русскими шестьдесят лет из тех ста, что он существует! Я смело могу рекомендовать любому честолюбцу с европейской физиономией ехать в Харбин. Его будут провожать там долгими взглядами на улице и в общественных местах; дети будут показывать на него пальцами, с увлечением крича при этом своим родителям что-то невразумительное, но явно чрезвычайно интригующее; молодежь будет приветствовать его по-китайски ("ни хао"). Я так и ждал, что мне начнут говорить что-нибудь из того, что в таких случаях говорят пророкам, удалившимся из города в пустыню, и прочим отщепенцам ("он горд был, не ужился с нами"). Впрочем, что-то рассказать нам пытались, но, к сожалению, языковой барьер опять помешал нам достичь полного взаимопонимания.

В Харбине у нас была только пересадка, дальше до Пекина нужно было добираться на поезде. В автобусе нашим соседом оказался китайский парень, неплохо говоривший по-русски (и утверждавший, кстати, что русский язык очень простой). Он написал нам по нашей просьбе небольшую записку, которую мы и сунули в окошечко на вокзале, напоминавшему билетную кассу больше всего. Уплатив требуемую сумму, мы получили два квадратика из цветного картона, испещренные иероглифами - но понять в них что-нибудь нам не удалось.