Новый Ивин знакомый работает всем телом, преувеличенно высоко поднимая руки и с африканской страстью обрушивая их на несчастный инструмент. Голова его дергается из стороны в сторону, как у горячечного больного; длинные, заплетенные в косички волосы черным с проседью облаком мечутся вокруг, задевая зазевавшихся прохожих. И те, видимо, с испуга или еще почему-то не остаются в долгу. Деньги так и сыпятся в широкополую шляпу артиста. Закончив играть, он вытирает пот со лба и подмигивает.

— Каждые пять минут, как штык. Двенадцать шопенов в час, девяносто шесть — за смену. Работа есть работа… Зато и заработок — дай Бог всякому.

Пианист тянется за шляпой и ловким кругообразным движением подбирает деньги.

— В среднем червонец за раз, спасибо Шопену… Мементо мори!

— А ты что, только похоронку играешь? — удивляется Ив.

— Я? — смеется пианист. — Я вообще не играю. Ты что, не заметила? Это потому, что ты не музыкантша, как и я. Меня вот слухом Бог обидел. За музыку у нас Жмур отвечает.

— Жмур?

— Ну да, Жмур… — он кивает на свой инструмент. — Это же органчик. Он только на похоронный марш запрограммирован, оттого и зовется Жмуром. А я, видишь, при нем, как Зубин Мета — дирижером. Изображаю бурную деятельность. У меня, кстати, и кликуха такая — Зубин Мета.

Ив улыбается.

— А что ж ты такую мрачную программу выбрал, Зубин Мета? Нашел бы чего повеселее…

— Ошибаешься, королева! На веселом много не соберешь. А смерть, она завсегда в моде. Люди этого любят. Мне один парень так объяснил. Если, говорит, ты похоронный марш в состоянии услышать, то значит — жив пока еще. Кто-то другой вот ноги протянул, а ты еще ходишь! И поэтому получается, что нету на земле более жизнеутверждающей мелодии, чем эта. Во как!

Он умолкает, покряхтывая и качая головой, как будто собираясь с духом. Наконец решившись, артист снова ныряет в кучу у себя за спиной и на этот раз выуживает новенький бубен с маленькими металлическими тарелочками по обечайке.