Мало сказать — я был смущен; я посмотрел на себя и гвоздевскую комнату ее глазами... И ужаснулся. Почему-то «городу» на транспаранте в особенности. Смятение мое все увеличивалось.

В воскресенье ездили вместе, бродили, Зинаида удивлялась московской воскресной пустынности улиц, в районе памятника Бауману что-то случилось — она притихла. Дошли до Елоховского собора, попросила подождать, за ней не ходить. Почти побежала навстречу хоровому пению, доносившемуся из раскрытых дверей, — люди входили и выходили. Я не послушался, вошел тоже и еле нашел ее в несмелом, терпеливом скопище людей, среди шевеления их, вздохов. Теплилось негасимое — бедные огоньки, делавшие полутьму смуглой. Она возжигала хрупкую, почти бесплотную свечку от другой такой же, весело потрескивающей. Родителям — объяснила, не глядя на меня.

Однажды вечером, при фонарях. На пороге подземного перехода, что у Добрынинского универмага, неряшливая рыжеволосая женщина в очках попросила меня взять у нее ребенка — тоже неряшливо, кое-как завернутого в байковое одеяло, свисавшее до колен. Я же — моя невструевская слабость! — я поколебался несколько мгновений, да и не взял. Сновал народ, было довольно оживленно на ступенях; но и тени нарастали, придавая всему обманчивый, неверный вид. Женщина показалась мне порождением вечера, каких-то его лихорадочных сил, быть может, бед... Она усмехнулась хитро и упредила меня:

— Боитесь?

Все это было очень странно, я молчал.

— Боитесь, что я вам его оставлю! — сказала она утвердительно. — Бедный, не бойтесь!..

Ребенка между тем не было слышно, не видел я и его лица. Решил: не возьму, она что-то такое и замыслила...

— Дайте лучше вашу сумку, я помогу нести, — сказал я. На руке у нее висела плетенка с чем-то неопознаваемым.

Мы пошли вниз, я невольно оказался впереди, она все отставала. «Пьяна, что ли?» — мелькнуло у меня. Спустились по лестнице, прошли под землей, выбрались на другой стороне площади, довел ее до троллейбусной остановки у филиала Малого театра. Рыжеволосая странно благодарила: