То-то смеху было. Гусар говорит: - Где, мол, барин, что со мной обедал? - Уехал, - говорят. - Как уехал? Что ж он сказать велел? - Ничего - говорят, - не велели сказывать: сели, да и уехали. - Хорош, - говорит, - гусь! Ну, думаю себе, теперь долго ездить не будет, после то есть сраму такого. Так нет. На другой день в вечеру приезжает. Пришел в бильярдную и ящик какой-то с собой принес. Снял пальто. - Давай играть, - говорит. Глядит исподлобья, сердитый такой. Сыграли партийку. - Довольно, - говорит, - поди принеси мне перо и бумаги: письмо нужно написать. Я, ничего не думамши, не гадамши, принес бумаги, положил на стол в маленькую комнату. - Готово, - говорю, - сударь. Хорошо. Сел за стол. Уж он писал, писал, бормотал всё что-то, вскочил потом нахмуренный такой. - Поди, - говорит, - посмотри, приехала ли моя карета? Дело в пятницу на Масляной было, так никого из гостей не было: все по балам. Я пошел было узнать о карете, только за дверь вышел: - Петрушка! Петрушка! - кричит, точно испужался чего. Я вернулся. Смотрит, он белый, вот как полотно, стоит, на меня смотрит. - Звать, - говорю, - изволили, сударь? Молчит. - Что, - говорю, - вам угодно? Молчит. - Ах, да! давай еще играть, - говорит. Хорошо. Выиграл он партию. - Что, - говорит, - хорошо я научился играть? - Да, - я говорю. - То-то. Поди, - говорит, - теперь, узнай, что карета? А сам по комнате ходит. Я себе, ничего не думая, вышел на крыльцо: вижу, кареты никакой нет, иду назад. Только иду назад, слышу, кием ровно стукнул кто-то. Вхожу в бильярдную: пахнет что-то чудно. Глядь: а он на полу лежит, ве-есь в крови, и пистоль подле брошена. Так я до того испужался, что слова сказать не мог. А он дрыгнет, дрыгнет ногой, да и потянется. Захрапел потом, да и растянулся вот этаким родом. И отчего такой грех с ними случился, что душу свою загубил, то есть Бог его знает; только что бумагу эту оставил, да и то я никак не соображу. Уж чего не делают господа!..