Я, - говорит, - ему десять тысяч заплатил, так он мог бы при других-то быть осторожнее. - Ну, полно, - говорит князь: - стоит ли на Федотку сердиться? - Нет, - говорит, - я этого так не оставлю. - Перестань, - говорит, - как можно до того унижаться, что с Федоткой иметь историю! - Да ведь тут были посторонние. - Что ж, - говорит, - посторонние? Ну, хочешь, я его сейчас заставлю у тебя прощенья просить? - Нет, - говорит. И забормотали что-то по-французски, уж я не понял. Что ж? тот же вечер с Федоткой вместе ужинали, и опять дружба пошла. Хорошо. Придет другой раз один. - Что, - говорит, - хорошо я играю? Наше дело, известно: потрафлять каждому надо; скажешь: хорошо, - а какой хорошо, стучит дуром, а расчету ничего нет. И с того самого время, как о Федоткой связался, всё на деньги играть стал. Прежде не любил ни на что, - ни на кушанье, ни на шампанское. Бывало, князь скажет: - Давай на бутылку шампанского. - Нет, - говорить - я лучше так велю принести... Гей! дай бутылку. А нынче всё на интерес стал играть. Ходит, бывало, день деньской у нас, или с кем в бильярд играет, или наверх пойдет. Я себе и думаю: что же другим, а не мне всё будет доставаться? - Что, - говорю, - сударь, со мной давно не играли? Вот и стали играть. Как набил я на него полтинников десять, - на квит, - говорю, - хотите, сударь? Молчит. Не то что прежде дурака сказал. Вот и стали играть на квит да на квит. Я на него рублей восемьдесят и набил. Так что ж? Каждый день со мной играть стал. Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно, при других стыдно ему с маркёлом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за ним с шестьдесят было. - Хочешь, - говорит, - на все? - Идет, говорю. Выиграл я. - Сто двадцать на сто на двадцать? - Идет, - говорю. Опять выиграл. - Двести сорок на двести на сорок? - Не много ли будет? - говорю. Молчит. Стали играть: опять моя партия. - Четыреста восемьдесят на четыреста на восемьдесят? Я говорю: - Что ж, сударь, мне вас обижать.