Сто-то рубликов пожалуйте; а то пусть так будут. Так он как крикнет! А ведь какой тихий был. - Я, - говорит, - тебя исколочу. Играй или не играй. Ну, вижу, делать нечего. - Триста восемьдесят, - говорю, - извольте. Известно, хотел проиграть. Дал я сорок вперед. У него пятьдесят два было, у меня тридцать шесть. Стал он желтого резать, да и положи на себя восемнадцать очков, а мой - на перекате стоял. Ударил я так, чтоб выскочил шар. Не тут-то было, он дуплетом и упади. Опять моя партия. - Послушай, - говорит, - Петр (Петрушкой не назвал), я тебе сейчас не могу отдать всех, а через два месяца хоть три тысячи могу заплатить. А сам весь кра-асный стал, дрожит ажно голос у него. - Хорошо, - говорю, - сударь. Да и поставил кий. Он походил, походил, пот так с него и льет. - Петр, - говорит, - давай на все. А сам чуть не плачет. Я говорю: - Что, сударь, играть! - Ну, давай, пожалуйста. И сам кий мне подает. Я взял кий да шары на бильярд так шваркнул, что на пол полетели: известно, нельзя не пофорсить; говорю: - Давай, сударь. А уж он так заторопил, что сам шар поднял. Думаю себе: "Не получить мне семисот рублей; всё равно проиграю". Стал нарочно играть. Так что же? - Зачем, - говорит, - нарочно дурно играешь? А у самого руки дрожат; а как шар к лузе бежит, так пальцы растаращит, рот скривит да всё к лузе и головой-то и руками тянет. Уж я говорю: - Этим не поможешь, сударь. Хорошо. Как выиграл он эту партию я говорю: - Сто восемьдесят рубликов за вами будет да полтораста партий; а я, мол, ужинать пойду. Поставил кий и ушел. Сел я себе за столик против двери, а сам смотрю: что, мол из него будет? Так что ж? Походит, походит - чай думает: никто на него не глядит - да за волосы себя как дернет, и опять ходит, бормочет всё что-то, да опять как дернет. После того дней с восемь не видать его было. Пришел в столовую раз, угрюмый такой, и в бильярдную не зашел. Увидал его князь: - Пойдем, - говорит, - сыграем. - Нет, - говорит, - я больше играть не буду.