Рэкетиров я давно знал — свои же ребята, афганцы, они ко мне всей душой. Только заикнулся, что это теперь мое хозяйство — всё, никаких вопросов, еще и от других охраняют. Ну, а с властями по-иному: форму нацепил, костылями грохнул — что ж вы, вашу в бога-душу-семь звезд-Большую и Малую Медведицу мать! В Афгане не добили, так здесь задушить хотите? Что я вам должен? Какие налоги с инвалида первой группаы? Не знаю, с испугу, нет ли, только отступились они, никаких налогов. Вот так и живем. Ребята дело делают, деньгу заколачивают, а я при них вроде главного пугала. Им выгодно, и мне директорская зарплата идет, так что и на экономку хватает, бабуля одна хозяйство ведет. Ты сегодня в ночь?

— Да, на сутки.

— Значит, гуляем послезавтра. Много наших здесь?

— Не очень. Сокращение, многих демобилизовали. Кто мог, поуезжали на родину. Терентий уехал, Мишка Щербинский…

— Зови всех, кто есть, — перебил он. — Мне еще покататься надо. Пока!

— Будь.

— Да, возьми у меня в багажнике ящик водки и рюкзак с провиантом. Отнеси к себе. Гулять где будем — у Сереги?

— Как всегда.

…Где ты, кабульский подполковник? Все еще готов «помочь»? — Тройка, на вызов! Тройка!

— Слушаю, Аллочка, — подошел я к диспетчеру.

— Михалыч, вызов повторный! Была там доктор Агеенко. Вот ее карта и кардиограмма.

— Давно была?

— Часа четыре назад.

— Ладно, пиши — принял, — кивнул я, разглядывая ЭКГ. Параксизмальная тахикардия, пульс двести — может быть и инфаркт на фоне пароксизмалки, так сходу и не разберёшь… Стоп, что за хреновина? В карте-то пульс 72, в лечении вообще ерунда какая-то, ничего антиритмического нет, а на ЭКГ пульс 200. Значит… значит, ни фига эта докторесса в ЭКГ не смотрела, да и больного так же! Это ж надо — в упор не видеть такой тахикардии!

Пока наша колымага, скрипя всеми своими ржавыми костями, трясется по окраинной улице, вспоминаю: Агеенко ведь онколог и ни хрена в нашем деле не смыслит.