Правда, через год умерла от острого лейкоза давешняя лапушка-лаборантка. И было ей отроду двадцать четыре года. Еще через год рак гортани у одного из докторов.

Я пробыл там вместо положенных шести — восемь месяцев. Мое везенье: надо ж было моему сменщику за день до отъезда сюда надраться до полного умопомрачения (от радости, радо полагать), оседлать мотоцикл и на полном газу врезаться в телеграфный столб. Беднягу собирали по частям, но заменить его было некем, я ждал, пока найдут. И уже далеко за пределами Чернобыля впервые по-настоящему заполз в душу страх. Потому что никто не знал, какую дозу радиации он получил. Зато все знали, что в официальных документах вранье. Мне, напримар, записали в карточку 2–3 бэра. — это за восемь-то месяцев! Цена этим записям равна газетным сообщениям того времени, разница чисто количественная: вранье глобальное и вранье частное — = все равно вранье.

А самое главное, никто ведь не знает, сколько этих самых бэров надо, чтоб увидеть Косую.

В Афгане в этом смысле было легче. Там уж если вернулся — все, будешь жить. В Чернобыле наоборот: убьет именно после того, как вернулся. Афган убивал пулей, ножом, осколком, и всем ясно, где тебя убили. Чернобыль убивает через все известные болезни: рак, лейкоз, инсульт, инфаркт — но они ведь были и до Чернобыля!

Где же вы теперь, друзья-чернобыльчане? Нас, военных медиков, было не так уж много — вас, резервистов, обмундиренных на трехмесячный срок, куда больше. Куда же вас забросила судьбина, вспоминаете ль меня? Пятеро, знаю, давно уж в Израиле, если Чернобыль не достал их и там. Вот же….Володю Кармазина, стоматолога из Могилева, он достал — всего месяца два назад схоронили. Ребята написали, все тот же лейкоз, чернобыльская хвороба.

Откуда-то пришло и не уходит противное ощущение, что мы, чернобыльцы, сидим на каком-то голом пятачке, а невидимый снайпер бьет на выбор, не торопясь, но точно, и не от кого ждать подмоги.