На другой день своего приезда Софроний пришел к нам, и поучительно было видеть, с какою легкостию, в одно мгновение ока, он взял моего отца в руки и стал, как говорится, вить из него веревку.

Случилось это, полагаю, без всякого преднамеренного коварства и умысла со стороны Софроиия. По крайнему моему разумению, подобное подчинение слабейшего сильнейшему так же неизбежно должно совершиться, как погибель мухи, попавшей в миску со сметаною: без борьбы, по самовольному вкусу и непреодолимому влечению.

После первых приветствий отец спросил:

— Ты давно ли овдовел?

— Два года.

— Молодая жена была?

— Молодая.

— Э-э! такова-то жизнь наша человеческая! Злак полей — больше ничего!

Софроний кивнул головой в знак согласия.

— Больше ничего! — повторил отец со вздохом. — А вы с нею хорошо жили?

— Хорошо.

— Ну, что ж делать! Воля господня. Он дал, он и взял! Ты не унывай. Господь испытывает, кого любит, — внушительно сказал отец, облокотись своими тонкими, малосильными руками на стол и глядя слабыми, тусклыми глазами на пышущего здоровьем и мощию гостя. — Вот ты, бог даст, устроишься, заведешь себе огород… Вот ты пока примись да его оплети, а то забор-то совсем повалился. Покойник Данило слаб был, ни на какие работы не способен, ну и все пришло в запустенье, а ты теперь…

— Я прежде всего хочу себе хижку поставить, — сказал Софроний.

— Что? — спросил отец с изумлением.

— Хижку поставить. Жить негде.

— Отец Еремей приказал тебе с пономарем жить.

— На что ж мне с пономарем жить. Пономарь сам по себе, а я сам по себе.

— Что ж тебе пономарь, не по нраву, что ли?

— Отчего не по нраву: пономарь как пономарь.

— Так чего ж ты жить с ним сомневаешься?

— А слыхали вы, отец дьякон, присказку, как еж в раю в гостях был? Выжил год, да и ушел под лопух: нет, говорит, лучше, как под своим лопухом, — хочу в клубок свернусь, хочу лапки протяну!