Отец засмеялся. Я даже заметил, что мать, сидевшая поодаль от них за работою, слегка улыбнулась и после этого несколько раз глянула на гостя с удовольствием.

— Что правда, то правда, — сказал отец. — Да что ж поделаешь? По одежке протягивай ножки: коли есть где, во всю длину, а негде — подожми.

— Я своих не вытягиваю, куда не надо. Есть дьячковское положение,

— Ну, уж этого я не знаю! — сказал отец, опуская глаза в землю, потирая руки и притворно впадая в рассеянную задумчивость, что всегда бывало у него признаком смущения и тревоги. — Не знаю, не знаю…

— Сбор собрали сейчас же после пожару, стало быть…

— Не знаю! Не знаю! — несколько поспешно, но с той же рассеянной задумчивостью повторял отец.

— Вы напрасно, отец дьякон, опасаетесь со мной об этом говорить, — оказал Софроний.

Отец встрепенулся, как подстреленный; рассеянная задумчивость слетела с него, как спугнутая птица.

— Не мое дело! — проговорил он в тревоге. — Не мое дело! Я тут ни при чем!

— Это-то и худо, что все мы так: "не мое дело", да "я тут ни при чем". Ну, да я запою-таки песню, хоть и подголосков не будет!

— Что ж ты затеваешь? Смотри, ты не супротивничай: заест! Где нам, червям, на вороньев ходить! Лучше ты сиди смирно, вот тебе мой совет. Так смирно сиди, чтоб ни-ни, водой не замутить!

— Я своего не уступлю.

— Эй, не связывайся! Истинно тебе говорю, не связывайся! Вот я живу, угождаю им, как лихой болести, да и то беда. А молчу — еле дышу…

— Какая ж вам корысть, что вы еле дышите? Уж коли все одно волк козу обдерет, так лучше козе вволю по лесу наскакаться.

— Эх, человек ты буйный! Послушайся ты меня! Ну, хоть пообожди маленько, отложи до поры до времени.

— Откладывать не годится.