На первом году его жизни у нас с ним как-то выдалось несколько счастливых недель. Фабьена упала и сломала ногу, подвешивая на место какой-то инструмент, и я вставал рано утром покормить малыша из бутылочки. При тусклом свете ночника я рассказывал ему длинные истории про ковбоев. Ему, кажется, нравилось, он ждал продолжения, радовался, срыгивая молоко. Как только Фабьене сняли гипс, она снова взяла кормление в свои руки - я, по ее мнению, все делал не так. Плохо стерилизовал, мало скармливал, ребенок худел на глазах и т. д. Я попрежнему валялся по утрам сколько хотел, было обидно, но ничего не попишешь - наверное, она права, и я действительно "ни на что в жизни не годился".
Когда Люсьен заговорил, я хотел опять начать рассказывать ему истории, но одним из первых его слов было: "Почему?" Каждое утро, как только его мать уходила в магазин, я тихонько вылезал из постели, шел в его комнату, перешагивал через барьер манежа, садился на корточки посреди всяких кубиков и начинал: "Жил-был на Дальнем Западе шериф по имени Уильям". - "А почему?"... Очень быстро я бросил эту затею.
- Жак, мадемуазель Туссен хочет посмотреть последний каталог автокосилок от "Массей-Фергюсона".
Среди детских бутылочек, косилок и больных улиток я пытаюсь сосредоточиться на мысли о Наиле. Сейчас без пяти девять. Наила все еше спит, и будет полный кошмар, если Фабьена так и обнаружит нас: голых, в обнимку, ее - такую молоденькую и меня - мертвого. Никаких сведений и никаких предчувствий относительно будущего у меня нет. Только смутный страх и уверенность, что необходимо срочно что-то сделать.