Греков поднял от тарелки глаза.

– Помню, как льдину с динамитной шашкой понесло под быки и он прыгнул прямо с моста.

– Моя бы воля, Василий Гаврилович, я бы его давно на бесконвойное положение перевел.

– Что же мешает?

Полуоборачиваясь и протягивая назад руку, Федор Иванович взял с этажерки брошюрку в сером переплете и раскрыл ее там, где была закладка.

– Вот, Василий Гаврилович, от этих слов «Расконвоированию не подлежат…» и так далее.

Раскрывая брошюрку, Греков нашел глазами строчки, отчерпнутые синим карандашом.

– А если, Федор Иванович, пересуд? – спросил он, возвращая брошюрку на этажерку.

Тот покачал головой.

– Исключено. У Молчанова пятнадцать лет с квалификацией: вооруженный групповой грабеж. Нож, правда, был перочинный, но остается фактом, что он его обнажил, когда потребовал у двух студенток их сумку в тамбуре вагона. Там его и прихлопнула опергруппа. Вместе с наводчицей. А третий, судя по всему, главный гусь, успел спрыгнуть с подножки, и на суде они его прикрыли собой. В сумке было старое платьице, два бутерброда с колбасой и денег двести один рубль с копейками. Но следствие и судебное заседание, Василий Гаврилович, велось с соблюдением всех юридических основ. Как говорится, при тщательном рассмотрении никаких отклонений от уголовно-процессуальных норм не обнаружено. Переквалификация состава преступления невозможна.

Тарелки на столе оставались нетронутыми. Борщ остывал.

– Ну, а если, руководствуясь дальнейшим поведением ЗК, суд сочтет возможным снизить срок?

– Не больше чем на треть.

– Но может быть, при максимуме зачетов больше и не нужно? Давай-ка посчитаем и его зачеты, и уже отбытый срок. – Греков взглянул на этажерку за спиной Цымлова, где под серой брошюркой лежали конторские счеты. Обычно Цымлов, возвращаясь из района домой, на ночь еще раз пересчитывал кубометры намытого за день в плотину песка, уложенного бетона, вынутой экскаваторами и передвинутой бульдозерами земли. Но на этот раз он даже не оглянулся.