— Ну-с, — начал помещик, когда тот уселся на краешке стула. — Я был, говорил об этом глупом деле. Кажется, кое-как можно будет его спустить с рук.

Отец Илиодор привстал, осклабился, лизнул язычком губки и, придерживая свой крест, очень низко поклонился.

— Весьма и наичувствительнейше вашему сиятельству благодарен и не знаю, как могу и выразить достойно мою благодарность.

— Да что тут, батюшка, благодарить. Это мое дело столько же, сколько и ваше. В существе ведь это, ежели здраво посудить, не более как глупость.

— Глупость, ваше сиятельство, и даже не что иное, как глупость.

— Да; а закон вот вам за эту глупость шеи посворачивает.

— Закон, ужасно, ваше сиятельство, ужасно.

— Как же! Разрытие могил.

— Да-с, да, — разрытие… как же…

— Глупы, а их за глупость в генералы не пожалуют, а хочешь — не хочешь, надо их, дураков, пожалеть.

— Да-с, пожалеть, ваше сиятельство, непременно пожалеть.

— Да; хотя это, собственно говоря, ваше дело-то было, — сказал назидательно помещик.

Отец Илиодор смиренно приподнялся, и бровки у него заходили вопросительными знаками.

— Да; ваше дело их учить, вразумлять, отклонять от всякого подобного вздора и суеверий.

— Точно, точно, точно, — повторял за ним, смиренно сжимая на груди руки, священник.

— То-то «точно»; но наши православные пастыри, верно, больше…

— Пастухи, — подсказал отец Илиодор.

— Что?

— Пастухи, говорю. Вы изволите говорить, что не пастыри-то, так я к этому: пастухи, говорю, сельская бедность… в полевом ничтожестве… пастухи…

Помещик любил великодушничать.

— Пастухи! — сказал он, обезоруженный смирением отца Илиодора. — Еще бы, загнали попа в село без гроша, без книги, да проповедника из него, Фенелона или Бурдалу требовать.