Отец Илиодор только рукою махнул.

— Ну то-то ведь вот и все так у нас: всякий о себе, а до другого дела нет, — этак нельзя. Ткнуть человека, да и действуй! Нет, ты дай мне силу, дай мне снасть, орудие, инструмент дай! Я вас не виню и, выручая мужиков, так сказать, и себя выручаю, а из-за чего? Из эгоизма!

Отец Илиодор только бил в такт головою.

— У немцев, у англичан, им… там… на все… есть инструмент! Пастор — это человек, это член общества, а у нас? Я вас спрашиваю, вы священник, ну, скажите сами, пожалуйста: разве может иметь влияние учитель, стоящий умственно ниже ученика своего?

— Не может, — отвечал отец Илиодор.

— Да разумеется не может-с! Ни под каким видом не может. Вон приехал новый архиерей и занес об эгоизме… Да что ты, любезный мой, понимаешь под эгоизмом? А я тебе говорю, что эгоизм сила.

— Верно, верно, ваше сиятельство! Верно!

— Разве приятно, как полсела-то пойдет на каторгу?

— Именно так.

— Ведь вы говорите, что все село участвовало в преступлении?

— Почти все село-с.

— Подлецы! И к самой рабочей поре приладить этакую штуку.

— Теперь отсеялись.

— Га! отсеялись. А другие работы? А сад, а покосы, а жнитво? Разве, думаете, это так вот в одну минуту и кончится?

— Нет, я только так, что насчет посевов, а то, разумеется, — проговорил отец Илиодор.

— Что посевы! Не одни посевы. Мужик здесь?

— Здесь.

Помещик дернул за сонетку и велел вошедшему лакею позвать мужика. Отец Илиодор заворочался на стуле.

— Вы, ваше сиятельство…

— Что-с прикажете?

— Я говорю, то есть хочу вам доложить насчет Ефима, насчет вот того мужичка-с, что взойдет…

— Что же такое вы мне хотите сказать?

— Он, знаете, такой… вохловатый, знаете, в деревне все, господ они совсем мало видят и несмелы, ваше сиятельство.