Гриша тем временем наломал со стволов отмершие нижние сучья, надергал с березки ветренки – сложил сучья шалашиком на приготовленное место, подсунул под шалашик бересты, чиркнул спичку, хоть и головка отстрелила в березовую ветренку, но все равно огонь высекла. Ярко вспыхнув, огонь увяз, замер, подгрызая веточки внутри шалашика, проглядывая красным глазком. «Ну, ну, милый, – уговаривал ласково Гриша, – не подкачай». И огонек послушался, перестрелил веточку. Сдвоился, строился, набирая силу. И уже, краснея от ярости и нетерпения, сладко прищелкивая, вовсю подъедал сухие ветки. А Гриша побежал с котелком по воду. Вернулся, на дужке его глухо позвякивала большая эмалированная кружка.

– А ботало это зачем? – спросил Анисим. – Тишину тревожить.

– Зверя, что ли? – переспросил Гриша.

– И зверя тоже. Без нужды чего ж трезвонить?

– Папань, горячий ключ из-под скалы бьет. На, пощупай, – подставил Гриша котелок. Анисим обхватил котелок ладонями.

– Теплый. Курорт откроем.

– Курорт? Что это такое? А вот уток на воде тьма.

– Ну, если курорт не знаешь, тогда птичник. Не улетели, что ли?

– Снялись, дали круг и снова упали в ручей.

Анисим пристроил на таган котелок, поправил костер, повернулся к сыну.

– По времени-то утка должна бы сняться, давно ей пора быть дома, в теплых краях.

– Скажешь, папань, тут им дом. В теплых краях они только пережидают здешнюю зиму. А так – где гнездятся, там и дом. У всех так.

– Так-то оно так, – поддержал Анисим вывод сына. Выходит Гриша прав. – Где родина, там и дом, где корни твои, там и родина, – перевел на себя разговор Анисим.

Птица хоть знает – придет весна и полетит она на родину, а у Анисима ни кола ни двора. А ведь он крестьянин по сути своей, исконный хлебороб, а уж тесать – это как бы вторая профессия, вспомогательная.