Гриша прижался теснее к колодине, как будто хотел в нее втиснуться, и превратился в слух. Пугая тишину, скрипуче прокричала ночная птица. Гриша через силу давил подступившее рыдание.

Анисим в сотый раз приказывал себе не дергаться, не пороть горячку. Бывало, и рядом в двух шагах от зимовья ночевали люди. В тайге ведь как? Не заготовил вовремя дров – топором грейся, нет воды – и так ладно…

«Напугается сын – вот беда». Анисим отдышался, постоял, послушал и опять на ощупь пошел по заломам держать направление. И спотыкался, и падал, обдирал в кровь лицо. «Так тебе и надо, старый мерин», – ругал себя Анисим и, не чувствуя ни боли, ни усталости, не шел, а бежал и только удивлялся – куда упорол, упорол так упорол.

Гриша вдруг услышал потрескивание сучьев и, сглатывая слезы, вскочил с валежины. И когда осторожный треск прошел мимо, Гриша, перестав дышать, снова услышал, как ломаются и потрескивают сучья, но уже в другой стороне. Так осторожно и быстро мог идти только зверь. «Может, папаню задрал медведь», – резануло по сердцу Гришу. Он лихорадочно нашарил у колодины ружье, взвел курок и замер. Сколько простоял Гриша, не чувствуя тяжести ружья, неизвестно. Наконец, он положил к ногам ружье и, сложив онемевшие ладони у рта, крикнул:

– Папань, а папань?!

«Ань, ань», – отозвалось эхо за спиной. «Заблудился папаня», – пронзила Гришу догадка. Он схватил ружье, поднял и нажал на пусковой крючок. Курок сухо треснул, словно переломился карандаш. Осечка. Гриша отжал откидную планку, переломил ствол и сунул палец в патронник. Он был холодный и пустой. Гриша неверной рукой достал спички, припал на колено к куче хвороста и уже собрался чиркнуть, но тут какая-то невидимая сила отвела руку Гриши. Гриша выронил из рук спички и опустился на землю. Сел на мох и никак не мог протолкнуть в груди воздух. «Боженька, сделай так, чтобы нашелся папаня!» Гриша вспомнил молитву, которой учила его мать, и не услышал, как за деревьями, совсем рядом, спросил нетерпеливый чужой голос: