Постскриптум. Велите вашему мальчишке купить мне по дороге несколько лимонов».

— Ах, чтоб ты скис! — кричит редактор, снова принимаясь отогревать руки. — Чтоб тебя!.. Видел ты пана Охватовича?

— Видел. У него голова обмотана платком.

— А что с ним?

— Не знаю, пан редактор. Прислуга сказала, что вчера его привезли в первом часу ночи и из саней на руках внесли в комнату. Кажется, он был на именинах.

— Ах! — вздыхает редактор, падая в кресло и закрывая лицо руками.

В это время входит метранпаж в сопровождении лысого человека средних лет, физиономия которого отличается спокойствием, граничащим с полнейшим равнодушием ко всему окружающему миру.

— Вот, пан редактор, пан Дульский пришел писать.

— Хорошо, садитесь и пишите, — отвечает редактор, не отнимая рук от лица.

— Добрый день! — говорит Дульский все с тем же безразличным видом.

— Туда! — указывает метранпаж; затем усаживает равнодушного писца задом к спине редактора, подвигает к нему перо и чернила и подкладывает какую-то газету под бумагу.

— А сколько вам нужно полос «Скелета и девы»? — спрашивает редактор, обращаясь к метранпажу.

— Две с половиной.

— Какой сегодня холод, — замечает пан Дульский.

— Давайте писать, — говорит редактор, — даже не взглянув на своего ближнего, взявшего на себя роль каллиграфической машины.

— Я уже лет десять не припомню такой зимы, — уверяет Дульский.

— Заглавие «Скелет и дева», — диктует редактор. Перо Дульского начинает скрипеть.

«Беспредельная степь (многоточие), ужасная (многоточие), пустынная степь (многоточие). Вместо зеленой травы белеет снег. Вместо щебета птиц — зловещее карканье ворон и завывание ветра. (Абзац.)

На лице девы, подобном мраморному изваянию, застыло выражение ужаса: все ближе и ближе вслед за ее гордым скакуном мчится стая волков, зловеще высунувших кровавые языки и яростно щелкающих белыми, как фарфор, зубами…»