— Вы очень хорошо говорите по-английски, генерал, — удивился Хьюпорт, — лучше Колчанского. У вас практически нет восточного акцента.

— У меня очень хороший слух. Я говорю как слышу. Английскому меня учили очень давно. Учили англичане. Но последние десять лет я слушаю американское радио.

— С чего вы хотите начать наш разговор, генерал?

— С информации о судьбе моей жены и дочери. Я просил вас найти их. По моим сведениям, они находятся в Соединенных Штатах. Вы можете это подтвердить или опровергнуть?

— Я могу это подтвердить. Мы нашли вашу жену и дочь. На поиски потребовалось время, что и задержало нашу встречу.

Хьюпорт достал из кармана запечатанный конверт и передал Белограю.

— Уверяю вас, мы письмо не вскрывали и не читали.

— Стоило добавить, что вы его не диктовали.

— У нас разные взгляды на демократию, генерал.

— В Советском Союзе такого понятия как демократия не существует. И никогда не существовало.

Белограй подрагивающими руками разорвал конверт. Почерк жены он очень хорошо помнил. Как опытный чекист Белограй предупреждал Полину: «Если будешь писать мне письма под диктовку, то предупреди об этом, ставь над буквой «е» точки» — обычно Полина точек не ставила. Тогда он имел в виду, что письма могут диктоваться следователями с Лубянки. Будучи женой высокопоставленного чекиста, а потом главного надзирателя, недолго угодить в застенки.

Пробежав глазами по странице, Белограй не увидел точек над «е», облегченно вздохнул и впился глазами в текст. «Дорогой мой, любимый Вася!

Ты должен меня понять и простить. Я спасала нашу дочь. Звонок застал меня в гостинице, когда мы с Машей собирали чемодан, чтобы вернуться в Москву. Вероника рассказала об аресте твоего отца, и я поняла, что мы все пойдем за ним следом как ЧСР