Они изучили подходы и выходы, расстановку охранников, их вооружение и черты характера. Увиденное весьма способствовало росту их оптимизма. Посчитав работу выполненной, они понемногу втянулись в игру. И тут Остерман завелся.

Он не горячился, как Дик, и не посмеивался, как Энди. Он вдруг стал абсолютно серьезен. Во время сдачи карт Илья подчеркнуто откидывался на спинку стула, смотрел в потолок и брал свои карты последним. Говорил он только тогда, когда требовалось объявить свой ход. Ни слова о репертуаре и габаритах колоратурного сопрано. В общем, вел себя неприлично. Особенно если учесть, что при этом ему страшно везло.

— Ты играешь слишком серьезно, — сказал Кирилл.

— А я все делаю серьезно, — заявил Остерман. — Иначе какой смысл что-то делать?

— Билли просто решил нас разорить, — пожаловался Дик, бросая на стол последний доллар.

Кирилл уже был готов завести философическую дискуссию о бесполезности поисков смысла в любой деятельности, но ему неожиданно помешали резкие изменения в программе.

В «Одеон» не принято было ходить с оружием. Привратники на входе коротко и вежливо объясняли новичкам, что здесь собирается почтенная публика, поэтому свои пушки им следует оставить дома, а в «Одеон» приходить налегке, и в кармане должны звенеть не патроны, а монеты. Закон этот соблюдался строго и без исключений. Тем сильнее было удивление почтенной публики, когда на сцену вместо колоратурного сопрано вышел давно не бритый джентльмен в кожаном жилете, держа в каждой руке по револьверу.

Небритый джентльмен объявил:

— А следующим номером программы будет абсолютно добровольный сбор пожертвований в благотворительный фонд Такера. Всем ясно?