А тут мне предоставлялась возможность вполне оправданного реванша. Недруги мои, окажись они на моем месте, без сомнения, не упустили бы такой шанс, как это явствует из их сегодняшнего поведения. Теперь я один, совершенно один против всех. Затрагивая столь щекотливые вопросы, лучше всего говорить без обиняков. Изучив все внимательно, беспристрастно, трезво, с учетом различных обстоятельств, евреи должны были бы мне памятник поставить за то зло, которое я мог бы им причинить, но не причинил. Они меня преследуют, я же их никогда не преследовал. Я не воспользовался их временным поражением, не мстил за бесчисленные оскорбления, ложь, злостную клевету, которые они пускали в ход до войны, чтобы меня затравить. Я никогда не призывал преследовать кого бы то ни было. Во всей этой истории безупречный демократ — это я. В период оккупации я не клеймил евреев, не звал к погромам, а вот радио Би-би-си и подпольные газеты то и дело безответственно и безосновательно называли меня предателем, продажной сволочью и тем самым откровенно подставляли под удар. И все это, понятно, неизменно прикрывается возвышенными чувствами уязвленного патриотизма.

Меня упрекают в том, что я выступал с позиций, откровенно враждебных французскому Сопротивлению.

Я никогда не выступал против французского Сопротивления. Я слишком дорого заплатил за собственный патриотизм, заплатил кровью, страданиями и оттого уважаю это чувство в других. Во время оккупации меня постоянно окружали участники Сопротивления, я поддерживал с ними самые теплые отношения, большинство моих больных (и коллег тоже) участвовали в Сопротивлении. В частных разговорах я неоднократно высказывался против гнусного лицемерия некоторых деятелей Сопротивления, прекрасно уживавшихся с оккупационными властями, извлекавших из этого баснословные прибыли и оказывавшихся непримиримыми патриотами, бескомпромиссными поборниками справедливости по отношению ко мне, когда нужно было со мной расправиться, а ведь я никогда ни в чем не помогал немцам, я наказан за свои идеалы, за пацифизм.