Я сломя голову бросался прочь из кинотеатра, проходил мимо рекламных плакатов "Цитрусового молока Дюделера" с моим гигантским лицом, еще издали замечал световую рекламу над заводами Дюделера, где неоновыми трубками розовато-телесного цвета был обрисован в ночи контур моего младенческого лица; я не курил, не переносил крепких напитков, мне оставалось только брести домой, к орущему ребенку, которого вместо пищи вскармливали ложью, я тупо глядел там на банки "Молока для новорожденных" с моим изображением и на обороте рекламки "Детского овощного пюре" все с тем же пресловутым младенцем обнаруживал торопливо начертанные каракули отсутствующей жены. И меня обуревал панический страх перед следующим утром, перед запахом молочного порошка, перед дюделеровской рекламой, перед дюделеровскими служебными бланками, на которых тоже было отпечатано мое фото.

Что-то должно было случиться, силы мои иссякали. Я пошел в приемную среднего Дюделера, проскочил мимо обалдевших секретарш и встал перед письменным столом всесильного владыки, который, щурясь, смотрел на меня своими подслеповатыми глазами.

- Это вы? - спросил он.

- Да, это я, - отозвался я.

- Что угодно?

- Известно ли вам, - начал я сдавленным голосом, - что происходит с несчастным младенцем у меня дома?

Дюделер молчал. Он глядел на меня, и его могущественная дюделеровская рука начала чуть заметно вздрагивать, дергаться и странным образом ерзать по крышке стола.

- Так вам известно? - промямлил я.

- Говорите, - приказал Дюделер, - Поглядим, что можно сделать.

- Все ложь, - заявил я. - Я казался вам подходящим объектом для лжи.

- Сколько? - спросил Дюделер, и его рука снова задергалась и медленно поползла к чековой книжке.

- Ничего мне не надо.

- Чего же вы хотите?

- Откажитесь от вашей картинки, - решительно потребовал я.

- От какой картинки?