Я страдал, проглатывая свое страдание вместе с образцовыми дешевыми обедами в прекрасно оборудованной столовой Дюделера, где все тот же я в виде младенца смеялся своим издевательским смехом; я едва мог дышать в этом пропитанном молочными испарениями воздухе, который я так любил прежде: молоко стало ложью, молоко стало ядом, я вспоминал свои детские встречи со злым, ядовитым молоком - гриб ложный рыжик, траву молочай; вспомнив о ложном рыжике, я подумал о доброй крови, подумал иначе, чем раньше. Мне казалось, что теперь я понял причину отцовского гнева ему-то было известно, что образцовый рекламный младенец Дюделеров собственная его плоть и кровь, и он, верно, чувствовал себя одураченным, мучился этим, а потому избегал причины своих мук или гонялся за мною с тростью; позже я отказался от этой мысли: во-первых, отец знал, что делал, продавая мое фото Дюделеру, а, во-вторых, в те далекие дни, когда отец служил в фирме, ни продукция Дюделеров, ни их реклама еще не достигли столь чудовищных размеров. Зато я теперь стал ненавидеть отца, продавшего мое фото, и одновременно, сам уже тридцатилетний, чувствовал себя своим отцом, ненавидя себя, младенца; путаница эта преследовала меня и во сне, где отцы с дюделеровым лицом гонялись за ненавистными младенцами с лицом отца, к великому сокрушению моей юной пышнотелой матери с доброй грудью кормилицы.

Бежать, но куда, если даже самое верное прибежище - сон - не спасало меня от преследования? Я стал часто ходить в кино, прибежище бедных, в жажде забыться и перенестись в блаженное Средиземноморье, в залитый кровью Бронкс, но до начала основного сеанса запускали рекламный фильм, в котором юная мать с улыбкой протягивала ложку "Детского овощного пюре Дюделера", объясняя его состав и превознося достоинства до тех пор, пока под хвалебный лепет детского хора на экране не появлялось мое фото и росло, росло, наплывая на зрителей.