Мне, действительно, нужны были деньги. Их у меня было недостаточно, чтобы вернуться назад, в Европу. Окрыленный духом свободы, я особенно не волновался за свое будущее: руки-ноги есть — заработаю где-нибудь, напрягусь и пострадаю немного, не привыкать.

Париться закончили поздно ночью. В душе у меня образовалось пространство, которое заполнилось теплотой воспоминания о той дивной банной ночи. Вся та незначительная чушь, которую несли мужики, въелась в память и засела там надолго.

На следующий день снова занялся созерцанием Ваниного строительства, пытаясь еще раз проникнуться великой идеей. Я силился представить себя примерным главой семейства, которым никогда не был, и попробовал прочувствовать заново рождение идеи счастья родового существования — ничего не получалось. Подошел Иван и мы вместе продолжили созерцать разруху строительства.

— Вань.

— Чо.

— Ты полностью уверен в том, что делаешь?

— Вроде, да.

— Так объясни мне, зачем вот это? — я не переставал смотреть на стройку.

— Ну, здесь хорошо. Лес. Водохранилище, которое называют морем.

— Ты в этом году сколько раз купался в водоеме?

— Ни разу.

— А в лес ходил?

— Не-а.

— Вань.

— Чо.

— Я здесь несколько дней. Купался три раза и в лес ходил.

...

— Вань.

— Чо.

— Я тебя не понимаю.

Иван молчал. Мочал и я. Я знал, чего он хочет: чтобы ему и его близким было хорошо. Он хочет защитить их от сибирской стужи с помощью толстых стен и парового отопления; он хочет построить свое счастье с помощью уюта и благополучия внутри строения, которое должно содержать в себе все для безопасности и удобства. А чтобы было лучше, всего должно быть много и все должно быть надежное. Идея неплоха, но по расчетам для ее реализации Ваня должен принести в жертву себя полностью, что он и делает. Мне жалко Ваню, очень жалко, хочется даже прижать его голову к своей груди и погладить по волосам.