— Поторапливайтесь, баня ждет!

Тот самый солдат, который стриг меня, сказал с каким-то восхищением:

— Сержант Долгов — сила! Старшиной приемника назначен. Считай, повезло, легким испугом отделался. Шахтерская хватка…

Мне было стыдно, что старшина отчитал меня, в душе я издевался над ним: "Да уж чего там — сила! В Вольтеры бы такого: "Он в две шеренги вас построит, а пикните, так мигом успокоит".

— Давай кончай! — рявкнул на солдата. Помедли он в ту минуту, я бы не удержался, турнул его.

После бани Долгов в предбаннике выдавал каждому белье и обмундирование: одну пару рабочего, ношеного, другую — новенькую, с фабричными складками. Гражданское одеяние складывали в общую кучу в угол.

Я бросил туда свое и подошел к сержанту. Нагнувшись, тот перекладывал стопки обмундирования. Спина его под гимнастеркой выгнулась колесом, лицо было кирпично-красным от прилившей крови, он натужливо сопел. Я невольно усмехнулся. Долгов вдруг поднялся, сердито спросил:

— Весело?

Но глаза, как и днем, были незлыми. Когда он заметил мою улыбку? Затылком, что ли, видит?

— Какой рост? Не знаете? Третий. Получайте, веселый человек!

Он сказал это с иронией. Я не ответил. Приняв белье и обмундирование, отошел к свободному месту на лавке.

Уже одевшись, розовый, разомлевший, Пушкарев оглядел себя в круглое зеркальце, зажатое в руке, и вдруг осклабился до ушей:

— Эх, мать моя не узнала бы меня. Я теперь калачом — не узнать нипочем. Вот бы дома показаться!

— Да уж чего там, здорово! — не удержался я.

Он выглядел смешным в слежавшемся обмундировании со складками вдоль и поперек, невысокий, мешковатый. Обстриженная голова оказалась буграстой, неровной, точно над ней не очень потрудились в свое время: отесали топором и — ладно, мол, гуляй!

Тем временем Пушкарев натянул кирзовые сапоги и ловко отбарабанил по голенищам: