— Ваше дело наказывать. В армии полагается… Наказывайте!

Меня колотило от прихлынувшей обиды, губы посинели, ноздри раздулись, горло пересохло — сглотнул горькую, тяжелую, будто ртуть, слюну. Когда-то Ийка говорила, что в такие минуты у меня страшный вид.

— Да, полагается, — неожиданно спокойно подтвердил старшина, воспользовавшись паузой. — А вы шо, тот Юхим, что из воды выходит сухим? Будет потребно, накажут, по заслугам отвесят. А вот так разговаривать со старшими негоже. Золотое правило: балакай, да не забалакивайся.

Он не обращал внимания на мое возбуждение. Спокойствие его сразу охладило меня. Я вдруг понял: бесполезно метать молнии против стены — она все равно будет стоять. И молчал, закусив губу, как делал обычно, принимая твердое решение.

Старшина примирительно сказал:

— Идить на плац. Разберемось.

Я ушел. А потом началось это "разберемось". Меня не один раз в те дни вызывали в канцелярию: случай крамольный. Допытывались до каких-то мелочей и тонкостей — почему и зачем, — а мне было, все равно: в десятый раз повторял одно и то же.

В конце концов мне объявили два наряда вне очереди "за нетактичное поведение", скорее для острастки другим, и… перевели в расчет установки.

"Что-то будет там?" — думал я, рассеянно выслушав решение комбата.

Впрочем, не все ли равно, что теперь вместо Крутикова будет тот знакомый по карантину сержант Долгов? Важно другое: я — "гомо сапиенс", разумное существо, и мое достоинство выдержало первое испытание.

3

Сны, сны… Дикий ералаш. Но недаром говорят, что в них — тоже жизнь человека. Что бы делал, если бы они не поглощали две трети всего госпитального времени?

Вот и опять снится этот поезд, вагон-теплушка с еловыми, смолой пахнущими ветками, который увозит меня из дому, от матери, Ийки…