Каптерка — узкая, тесная; к стене прижался тоже узенький стол, покрытый застиранной, пожелтевшей простыней, за бязевыми шторами на стеллажах — шпалеры солдатских чемоданов, на вешалках — обмундирование.

— Ну як, герой? Приказы отказываетесь выполнять? Дуже рано. Шо ж дальше?

В дверях стоял Малый, ссутулившись, подавшись вперед, точно готовился налететь коршуном. Старшине сверхсрочной службы перевалило уже за сорок, два пацана (жена старшины работает) днями бегают возле домов офицерского состава. Под кителем у Малого проклевывается тугой, будто арбуз, живот. "Це вже не от котлет, а от лет", — шутит старшина над собой. Узкая, вытянутая каптерка оставила отпечаток и на старшине: оттого что ему приходилось сидеть в ней за столом, вдавливаясь в него, поперек кителя у Малого на уровне второй снизу пуговицы ворс вытерся, бронза пуговицы съелась, контур звездочки отливал сине-белым металлом.

Я поднялся с табуретки, молчал. Что ж, если понадобится, и ему отвечу. Хотя почему у него лицо суровое, брови косо развернулись, но глаза живо и даже будто бы одобрительно блестят?

— Молчите? Наче не Кот Иванович — слизать с глечика сметану и — шасть в кусты!

Я думал: "Испытывает? Деликатностью хочет взять? Или просто прелюдия — и сейчас начнет кричать? Нет, надо упредить, вот сразу, сейчас". Взгляды наши встретились.

— Ошибаетесь. Далеко не так. Мне незачем в кусты.

— Интересно…

— Думаю, и в армии нельзя умалять человеческое достоинство.

— Шо ж, грамотный. Бачу…

Меня это "бачу" обожгло — я вспыхнул:

— Приказание приказанию рознь. А это — оскорбление. Да! И, если хотите, за это надо бить!

Я разошелся, сыпал словами, не стесняясь, видел, что у старшины в уголке рта появилась улыбка, глаза странно светились. Оборви он меня резко, не распушился бы так — клин клином вышибают! Что уж руководило им в ту минуту, неизвестно, но он слушал меня, не перебивая, заложив руки за сутулую спину. Знал, может, истину: выговорится человек — облегчится, и не перебивал.