Она что-то почувствовала — вздрогнув, повернула лицо.

— Не смотри на меня так. Мне страшно, будто ты собрался меня убить. Ну же! — капризно щурится она. Улыбка чуть приоткрывает морковные губы, за ними мокро блестят зубы.

— Я подумал о другом.

— О чем?

— Это секрет. Но хуже, чем ты предположила.

— Да?! — Она поднимает выщипанные брови и умолкает.

"Пусть обижается, мне все равно", — решаю я и спрашиваю:

— Будешь ходить к "металлистам" на танцы? Сегодня, например, прямо в первый день?

— Фу, злой! Ты же знаешь…

Она обиделась: расцепив руки, снимает их с моего плеча, но не отодвигается, и я продолжаю обнимать ее за талию. Плащ, точно промасленная бумага, сердито потрескивает змеиной кожей и холодит руку.

Усмехаюсь в душе: мне нравится наносить Ийке эти уколы.

— Только уж лучше с ним, — глазами повожу на Владьку — он все еще бренчит на гитаре. — Хотя не верю ни в каких чичисбеев. Они умерли в восемнадцатом веке.

— Что еще такое?

Она чуть хмурится, брови выжидательно изгибаются, ресницы взмахивают: ее заинтересовало незнакомое словечко.

— Богатой итальянке полагался мужчина, сопровождавший ее на прогулках и всяких увеселениях. Это обычно — друг мужа, истинно кристальный человек, верный мужской дружбе. Он оберегал жену друга от опасных сетей. А поскольку я не муж…

Она вздыхает:

— Почему ты не веришь?

— Верю только в могилу и в свой отъезд.

Губы ее поджимаются, она передергивает плечами, хрустально-чистые голубоватые белки темнеют, Ийка обиженно говорит: