— Как знаешь. Ты не веришь ни во что, — голос ее слегка дрожит. — Ну что ж… Посмотрим.
— Ладно.
— И Владьку приплетаешь… При чем я? Что должна делать? Прогонять, если приходит? Но вы же товарищи. Ждал тебя. Я и сама не понимаю, как теперь все будет. Пустота. Страшно даже представить.
Она склоняется к моему плечу, я чувствую под рукой упругую дрожь ее тела. Парное сладкое дыхание обдает меня, на ум вдруг приходит неожиданное — последний раз так стою с ней, завтра утрачу это право.
Да, да, верно поет Владька. Какое мне дело до вас до всех? Именно в этом весь секрет: еще раньше, чем услышал эту песенку, мне становится ясно — как щитом, броней отгородился от всего прошлого. Я должен был это сделать и сделал за те дни, когда узнал, что жребий мой брошен — "забрили". Меня судьба разделяла, отрывала от привычного мира дел, отношений, связей и толкала в новое, неизвестное. К этому нужно быть готовым…
— Гошка, ты будешь писать мне часто-часто? Да?
Голос тихий, взволнованный, ресницы вздрагивают в ожидании; ждут и глаза Ийки — узкие орешины миндаля. Они совсем близко, на голубоватых белках отчетливо видна тонкая сеточка прожилок. А я продолжаю думать о том, что это последняя наша близость.
— Не лучше… три года не писать двух слов и грянуть вдруг как с облаков? — спрашиваю с улыбкой.
— Но ведь и в армии дают отпуск, приезжают!
— Приезжают, да не все, — обида вдруг подкатывается к груди. — И знаешь… стоим так в последний раз. Тебе не кажется?…
Глаза ее расширяются, застывают, но в следующую минуту, словно поняв наконец смысл моих слов, она закрывает лицо ладонями.
— Ты эгоист!
— Правда всегда эгоистична.
— Тебе хочется поссориться.
— Нет, но "много их еще, всяческих охотников до наших жен…" По-моему, Пушкин сказал… Или Маяковский?…