Когда перестал бренчать на гитаре Владька, когда он подошел — не заметил. За спиной раздался сухой звук гитары: Владька предупредил о своем появлении.

— Ну, дражманы, леди и джентльмены, все! — с деланным равнодушием произносит он. — Труб властные звуки слышите?

Впереди холодно сияет зеленый глаз светофора, крутым черным дымом отдувается в мутное небо паровоз, набирая пары; у вагонов с раскрытыми настежь дверями — разномастное кишащее месиво людей. С хрипотцой летят бьющие по сердцу призывные звуки трубы.

Ийка дергается, целует меня в щеку. Сую руку Владьке и чувствую — он жмет ее как-то особенно, будто радуется, что наконец уезжаю. В левой руке его появляется сигара — он ее держал, точно свечку.

— Вот, возьми, натуральная гаванская, первый сорт. Береги. Закуришь, когда одержишь достойную викторию. — Он многозначительно подмигнул, поведя наглыми глазами на Ийку. — В армии тоже не святые монахи…

Глупые, подлые намеки! Первой мыслью было — оборвать его, ляпнуть по костлявой руке, чтобы сигара полетела в грязный, мазутный песок, но тут же вспомнил — мне больше всего хотелось уколоть Ийку, и сказал:

— Ладно, давай. Условия приняты.

Заталкиваю сигару механически в карман, бросаюсь к вагонам.

— Муж мой, Сын Неба, прощай! — с дурашливой трагичностью кричит вслед Владька.

Неужели все слышал? Оборачиваюсь, на ходу не очень громко, но с выражением и истинным наслаждением бросаю:

— Подлец!

Он не обиделся, с улыбкой замотал головой на длинной шее, свободно болтающейся в толстом валике свитера.

Вскакиваю в свой вагон, и он тут же дергается с железным скрежетом. Меня подхватывают, втягивают десятки рук. Там, за пестрой толпой провожающих, успеваю заметить машущих мне Ийку и Владьку.

— Иш-и-и! — сложив ладони рупором, орет он. "Пиши", — догадываюсь.

Вижу и другое — Владька чуточку ближе встал к Ийке. И с сосущей тоской понимаю: теперь он чаще будет ходить в "галантерейку", стоять там у горячей батареи возле окна.