Дверь кабинета распахнулась, и девушка крикнула:

— Что случилось?

— Что случилось? — эхом повторил позади меня Трупенни.

И я подхватил:

— Да, что случилось?

Далее — немая сцена, внутри здания повисла ошеломляющая тишина. А снаружи грохотало так, будто кладбище взлетало на воздух, а кости, черепа и ребра покойников разбрасывало во все стороны. Неожиданно оба, Трупенни и красотка, припустили рысью по коридору по направлению к источнику скрежета — давно не смазанным петлям врат ада, — который усиливался слоновой икотой и ревом труб Судного дня. Даже я, постановщик спектакля, не ожидал подобного звукового удара, способного вынести всех — за исключением разве что покойников — прочь из обиталища скорби. Еще чуть-чуть громче, и устроенный мною кавардак поднял бы, наверное, и их.

На панику, собственно, я и рассчитывал.

Я подождал еще немного. Тигроподобная красотка далеко опередила мистера Трупенни. Она уже вылетела наружу и стремительно пересекла улицу. Однако и Трупенни, собравшись с силами, сделал рывок, который позволил бы ему либо догнать ее, либо с честью рухнуть замертво.

Одним прыжком подскочив к оставленной блондинкой открытой двери, я проскользнул внутрь и ринулся прямиком к шкафам с архивом. Отыскав ящик, помеченный «Га-Гу», я выдвинул его. Внутри находились картонные папки с отпечатанными на корешках именами. Торопливо перебрав их, я нашел «Гре-Гри»...

Бабах! — донеслось с улицы напоследок. И — звенящая тишина.

До Четвертого июля

«Гри-Гру-Грэ»... ну, наконец-то! В папке находился один-единственный бланк. На нем несколько отпечатанных на машинке строк: фамилия, адрес на Гринфилд-авеню, ряд цифр — суммы накладных расходов, общий итог. Потом еще несколько пометок и в самом низу сделанная от руки запись: «Оплачено полностью».

Снаружи не доносилось ни звука. Но внутри у меня все ходуном ходило. Раны на голове — там, где вчера вечером по ней прошлись обтянутой кожей дубинкой, — здорово саднили.