- Все было бы ничего, да вот сурепка в нынешнем году совсем не уродилась; а дела нынче такие, что только на ней и выезжаешь.

- Что поделаешь, тяжелые времена.

- Да, да, уж тяжелее некуда, - подтвердила зычным басом жена Рабо.

Она была из соседней деревни, и кюре знал ее только по имени.

- Вы, кажется, дочка Блонделя? - спросил он.

- Ну да, это я вышла за Рабо.

Рабо, хилый, застенчивый и довольный, низко поклонился, ухмыляясь и подавшись вперед, словно говоря:

"Это я и есть тот самый Рабо, за которого вышла дочка Блонделя".

Вдруг дядя Бельом, не отнимавший платка от уха, принялся жалобно стонать. Он мычал: "М-м.., м-м.., м-м..." - и притопывал ногой or нестерпимой боли.

- У вас зубы болят? - спросил кюре.

Крестьянин на минуту перестал стонать и ответил - Да нет, господин кюре.., какие там зубы.., это от уха, там, в самой середке...

- Что же такое у вас в ухе? Нарыв?

- Уж не знаю, нарыв или не нарыв, знаю только, что там зверь, большущий зверь, он туда забрался, когда я спал на сеновале.

- Зверь? Да верно ли это?

- Еще бы не верно! Верней верного, господин кюре, ведь он у меня в ухе скребется. Он мне голову прогрызет, говорю вам - прогрызет. Ой, м-м... м-м.., м-м... - И Бельом опять принялся притопывать ногой.

Все очень заинтересовались. Каждый высказал свое мнение. Пуаре предполагал, что это паук, учитель - что это гусеница. Ему пришлось наблюдать такой случай в Кампмюре, в департаменте Орн, где он прожил шесть лет; вот так же гусеница забралась в ухо и выползла через нос. Но человек оглох на это ухо, потому что барабанная перепонка у него была продырявлена.

- Скорее всего это червяк, - заявил кюре. Дядя Бельом все стонал, склонив голову набок и прислонившись к дверце, - садился он последним.

- Ох! М-м.., м-м.., м-м... Верно, это муравей, большущий муравей, уж очень больно кусается... Вот, вот, вот, господин кюре.., бегает.., бегает... Ох! М-м.., м-м.., м-м... До чего больно!..