Потом, когда отец спускался с холма, возвращаясь в деревню, ты начинал с волнением ловить каждую знакомую примету, предшествующую появлению дома: дом пастора, потом выгул для лошадей, деревянный сарай. «Его там может не быть, его там может не быть», — повторял ты про себя. К моменту, когда вы равнялись с садом Кейра, ты доводил себя до состояния почти невыносимой неуверенности. После этого медленно, очень медленно ты поворачивался в направлении дома. Ты, как только мог, растягивал эту свою тревогу, эту свою тоску. Они, ты знал, соизмеримы с той радостью, которая наступит, как только ты снова увидишь мелькнувший белый цвет: ваш коттедж у подножия холма.

Когда машина останавливалась, ты выбирался из нее. Родители доставали из багажника покупки, совершенно не видя чуда, случившегося совсем рядом: ты уехал, а потом вернулся в то же самое место. Все, что ты знал о себе, еще раз подтвердилось: удовольствие, которое ты получаешь от скрипа несмазанных петель калитки; боязнь собаки из соседского сада; нетерпение перед сбором куриных яиц. Привозя тебя домой, отец снова возвращал тебя самому тебе. Ты смотрел на привычные вещи, окружающие тебя, молча здоровался по очереди с каждой из них, а потом переводил удивленный и благодарный взгляд на отца. А он хлопал крышкой багажника и уходил в дом.

Как-то днем он повез вас с матерью на пикник. Вы отъехали на двадцать миль в сторону гор, окна машины были полностью открыты, давая доступ потокам свежего воздуха. Время от времени отцу приходилось останавливаться, чтобы дать радиатору остыть. В первый раз, когда он снял с него крышку, ты увидел, как кипяток выстрелил в воздух. Ты подумал, что это очень весело.

— У нас снова будет фонтан? — всякий раз с надеждой спрашивал ты машину, когда она останавливалась. Тебе было три года, и ты еще верил, что она ответит тебе.