Вся левая сторона «эмки» — дверцы и подножка оказались вмятыми внутрь, разорванными, как череп под ударом приклада. Торжественный въезд в Москву не состоялся.

Машины, дернувшись, замерли, как смертно схватившиеся противники перед решающим ударом.

Но потом дверца «эмки» открылась и оттуда выскочил шофер — военный паренек в звании старшего сержанта. Он придерживался рукой за разбитый лоб. Из щеки, поцарапанной осколком стекла, кровь капала на выцветшую гимнастерку.

Одним взглядом оценив всю непоправимость происшедшего, он бросился к «шевроле».

— Ты что наделал! — крикнул, забыв о боли и о том, что кровь из порезанной щеки большим пятном расплывается по гимнастерке. — Заснул за рулем! Куда смотрел, черт тебя побери…

— Кто ездить не умеет?! — переспросил шофер «шевроле», смерив старшего сержанта яростным взглядом. — Ты сам ломовик! Угробить тебя надо было совсем, к чертовой матери!

— Меня… угробить? Да тебя первого нужно в расход свести.

И вдруг старший сержант, всхлипнув, заплакал горькими слезами. И по тому, как он тоненько-тоненько посапывал, по волосам, выбившимся из-под фуражки, по поясу, выдававшему округлые бедра, до шофера «шевроле» внезапно дошло — перед ним девушка.

Он с сожалением взглянул на свою машину, которая продолжала сверкать так же победно, как и минуту назад, но это был блеск бездушного лака, а не жизни.

— Реветь нечего, — жестко сказал он, — отвечать все равно будешь!

Немного смягчившись, он вытащил из бокового шкафчика чистое полотенце и, намочив его под горячей струей воды, бегущей из радиатора, протянул:

— Вытри лицо!… Красавица!…

Девушка враждебно отказалась, достала из кармана платок. Шофер не стал настаивать, скомкал полотенце, небрежно бросил его на сиденье и, скрестив руки, прислонился к кузову.