Зимой седой дятел не такой отшельник, как его пестрые собратья. В эту пору иногда можно встретить кочевую стайку десятка в полтора птиц, которые придерживаются одного направления. Часто в таких группах не бывает ни одного самца.

Седой хотя и живет в одном лесу с большим пестрым дятлом, никак не переймет у того простой и надежный способ добычи корма зимой — рубить сосновые шишки. Вот и ковыряет он стволы да стены до того самого дня, когда апрельское солнце обогреет у опушек и дорог верхушки муравейников. Тогда выходят на эти островки муравьи-теплоносы, и седой дятел впервые за несколько месяцев наедается до отвала. Поэтому так поздно занимает он гнездовой участок: надо знать, можно ли будет на этом участке выкормить хотя бы четверых-пятерых птенцов.

Я ни разу не видел, как седой берет дань с рыжих лесных муравьев, но зато однажды подсмотрел его охоту на черных древоточцев, безобидных муравьев-гигантов. Дятел топтался на торце высокого, в полтора обхвата пне, то завороженно глядя себе под ноги, то наклоняя голову набок, будто прислушиваясь к звукам в середине того пня. Даже сильный бинокль не помог выяснить, что так занимало дятла. Уже после того, как он улетел, стало понятным его поведение. Пень был домом древоточцев, и на его торце зияли широкие ходы, выгрызенные хозяевами. Из них и доставал дятел муравьев, не давая никому показаться на поверхности, а мелькание тонкого и длинного языка было столь мгновенным, что глаз не улавливал его движения. Вот и казалось со стороны, что птица то ли присматривается, то ли прислушивается, но никак не охотится.

И еще есть у седого дятла манера, отличающая его от всей пестрой родни. Цепляясь к любой вертикальной поверхности: к стене, стволу, столбу, он голову держит клювом вверх. На сухой макушке этот дятел словно шпиль громоотвода. Клюв у него острее и длиннее, чем даже у белоспинного, и лоб не выдается, поэтому сходство со шпилем большое. Да и сидит частенько в такой позе подолгу, словно не осматривается или слушает, а дремлет под весенним солнышком.