нем в апрельском лесу и светло, и солнечно, и бабочки порхают, и цветов много, но как-то пустовато без птичьих голосов. Дрозды распевают перед закатом, зарянки и зяблики — утром. Только дятел немного побарабанит по сухой стволине, да теньковка все сбивается со счета. И вот в такой тихий полуденный час вдруг на пол-леса разносится что-то вроде десятикратного повторенного крика малого дятла. Голос резкий, громкий, слышится в нем какое-то раздражение или недовольство. Так заявляет о себе близкая родня дятлов — вертишейка-тикун.

Когда вертишейка захватывает дупло с воробьиным гнездом, она садится у входа в чужой дом и возмущенно орет, словно это ее собственный заняли и не пускают. Покричав, птица смело ныряет в отверстие и выскакивает оттуда с лучком травинок, ниточек, перьев и лыка, из которых было сложено теплое воробьиное гнездо. С таким напористым захватчиком воробушки, конечно, ничего сделать не могут. Вертишейке удается выживать из дупла и большого пестрого дятла. В отсутствие хозяина она забирается в гнездо, выбрасывает из него лишние щепочки и уже близко не подпускает строителя к своему дому. Жильем, как и у дятлов, занимается в основном самец: он его находит, чистит, если надо, и кричит на всю округу, что есть у него дом и нужна ему пара.

А когда найдена пара, вместо громкого, раздраженного или угрожающего «кяй-кяй-кяй-кяй…» раздаются те же звуки, в том же ритме, но уже нежные, тихие, иногда еле слышные, словно шепотом. Часто около дупла пара исполняет нечто вроде дуэта: начинает одна птица, а после одного-двух слогов ее «песню» в той же тональности подхватывает вторая, и голоса обеих, чуть замирая, звучат в унисон. Потом — пауза в несколько секунд, и снова та же «песня».