Опустеет одна — разыщет другую. Крепнет, подрастает, и перья на нем тоже подрастают до нормы. Узнает кое-что, чего, сидя в дупле, не видел. Спугнешь его — быстренько шмыгает в траву, перепорхнет за кустик, а через минуту-другую снова на месте. А там и за море пора. И в этот путь он тоже отправляется в одиночку, но в одно время с сородичами. Муравьев же в лесу ни от взрослых, ни от молодых вертишеек меньше не становится. Малая доля этой дани даже возвращается муравьиному племени. Когда взрослая вертишейка передает высунувшемуся из дупла птенцу очередную порцию, тот хватает ее с такой торопливостью, да еще при этом норовит ударить кормилицу, что часть куколок падает к подножию дерева, где их быстренько подбирают снующие мимо муравьи, пусть даже совсем другого племени, и уносят в свои гнезда: рабочие нужны всюду.

Есть муравейники, которые то по очереди, то вместе из года в год обирают вертишейка и седой дятел, кабаны не раз сравнивают их с землей в сырую осень, но, видно, на хорошем месте основаны муравьиные гнезда, коль не переводятся, а остаются сильны, несмотря на то, что платят огромную дань своими жителями.

Гнездо кабана

олуденным солнцем залит прозрачный весенний лес. Голубое небо над головой, голубой ковер под ногами. Через несколько дней исчезнет эта голубизна: наверху — до осени, внизу — до будущей весны. Зеленым пологом задернут небо клены, липы, дубы и ясени, и только маленькие солнечные зайчики будут трепыхаться на тропинках. После подснежников будут еще голубые цветы в лесу, но никаким травам вместе не соткать ковра такой густоты. Слышно, как бегут по пересохшим прошлогодним листьям рабочие муравьи, как с березы звучно падают тяжелые капли пасоки из дятловой подсочки, как гудит желто-пегий шмель, пересчитывая кустики медуницы. А в реденьком малиннике, в кабаньем гнезде, смирненько лежат светло-рыжие, полосатые поросята. Вернее, это не гнездо, а простенькое логово из кое-каких веточек и тонких стеблей малины. Свинья скусила их у самой земли и уложила двумя валиками себе под бока.