Эти воспоминания были слишком горьки для того, чтобы можно было, рассуждать о таких отвлеченных предметах, как право и закон.

Страсти загорелись, о справедливости забыли все — и помещики и арендаторы, — завязалась упорная, непримиримая, безжалостная борьба.

Человек, которого ранили, забывает обо всем и чувствует только боль от своей раны. Солдаты третьей роты были именно такими ранеными людьми. Ненависть и злоба — вот что они чувствовали.

Собранные в казармы Фермоэ, они то и дело шептались по углам, устраивали тайные собрания в соседнем кабачке и перекидывались условными словечками. Администрация казарм вздохнула свободно только после того, как этих молодцов нагрузили на пароход и отправили на действительную службу.

Чем дальше такие господа от Англии, тем лучше. Пускай послужат.

— Мы знаем психику солдата, — говорили высокопоставленные военные, — и прежде приходилось отправлять на театр военных действий совсем плохие ирландские полки. Солдаты этих полков, отправляясь из Англии, говорили о врагах в таком тоне, точно это не враги, а их закадычные друзья. Но как только ирландцы становились лицом к лицу с неприятелем, картина мгновенно изменялась.

Вот эта картина: битва начинается, офицеры, размахивая саблями и крича, бросаются вперед. Что делается в эту минуту с ирландцем? Сердце его смягчилось, горячая кельтская кровь закипела, сердцем овладела безумная радость боя, ирландец бросается вперед, а его товарищ, медленный бритт, стоит, недоумевает и упрекает себя за то, что сомневался в патриотизме ирландца.

То же самое должно было, по расчетам английских офицеров, произойти и теперь, но Денис Конолли и его товарищи думали и рассчитывали иначе.

Дело это происходило на восточной границе Нубийской пустыни в марте месяце. Было утро, солнце еще не всходило, но небо было уже окрашено в нежно-алый цвет. На горизонте виднелось море; издали оно казалось длинной и узкой розовой лентой.