- Он что, зеленый? - спросил Леонтий. - Или мне это спьяну мерещится?

- Зеленый, - говорю.

- Оригинально...

Леонтий посвистел псу. Тот поднял голову - и мы увидели умнейшую физиономию, косящую под простодушие, веселый взгляд под лицемерной поволокой печали. Он дружелюбно завилял хвостом, всем своим видом показывая, что, в сущности, не претендует на слишком богатые дары, однако от рыбьей соленой головы, пожалуй бы, не отказался.

Леонтий запал на него моментально.

- Ребят! - он крикнул детворе, которая околачивалась возле ларька. Чья собачка?

- Ничья, дяденька!

- Можно забрать?

- Забирай!

Не сходя с места, барыбинскому кобелю за крыжовенный цвет было дадено

имя - Огурец. Леонтий взял его на медвежий ошейник с поводком, и тот радостной иноходью отправился с нами, почуяв перемену судьбы.

В Уголок Огурца нельзя было вести, нам запрещали ставить на довольствие личных животных. Поэтому Леонтий привез его домой - в большую коммуналку в Камергерском переулке.

Никем не замеченным, хотел он прошмыгнуть к себе в комнату, но из кухни с чайником - в бигудях и махровом халате - выплыла его теща Клара Цезаревна, сразу все поняла и запричитала насчет того, как это опасно подбирать на улице бездомных животных - верного источника блох, глистов и стригущего лишая.

- Ты со мной согласен? - требовала она поддержки от мужа - старенького Максим Максимыча.

Тот был глуховат, бесконфликтен и всегда приветливо улыбался в таких спорных случаях, делал вид, что не слышит, о чем идет речь.

- Ах, он не расслышал! - восклицала Клара Цезаревна. - А скажешь ему "хрен моржовый" - он услышит!

Вообще у Леонтия с тещей были хорошие отношения. Он ценил простоватые каши и гуляши в ее исполнении, уважал как ветерана Отечественной войны, но особенно поражался внезапно открывшемуся у нее с годами таланту художественного свиста. Во время семейных праздников, приняв рюмочку-другую, она таким заливалась соловьем, все что угодно могла сосвистеть - "Тальянку", "На сопках Маньчжурии", "Темную ночь", даже высвистывала "Чардаш" Монти...