— А ну, пошли! — Соснин порывисто поднялся. Мальва взяла лампу, выбежала на лестницу и тут только вспомнила про ключ от мансарды. Пока вернулась, нашла ключ, отперла дверь — никакого тебе Чумака и никаких следов его агитации. Только полушубок овчинный на кровати, рядом — разбитые сапоги с портянками, а из растворенного в парк окна свисает привязанная к подоконнику веревка. Мальва подошла к окну, посветила лампой вниз. Под голым кустом шиповника стоял Данько, босиком, с непокрытой головой, руки — за спину, глаза опущены, может, надеялся, что не узнают. Рядом валялась его шапка, которую он, вероятно, потерял, когда спускался по веревке. Так вот где он нашел себе убежище от Македонского! В коммуне. А тот ищет его по селам.
Дальше Мальва действовала почти неосознанно. Поставила лампу на пол, схватила с кровати тулупчик и швырнула в окно. Туда же выкинула и сапоги с портянками, запах их пота был ей знаком и оттого еще более отвратителен. Потом поспешно втащила в комнату веревку с узлами и, захлопнув окно, сказала Соснину:
— Пойдемте… Заприте дверь…
— Это и есть Чумак? Странно…
— Нет, это Данько. Я потом вам расскажу… Она остановилась перед дверью, прикрутила фитиль в лампе, улыбнулась:
— Теперь я там не усну и вас туда не пущу. Придется нам ночевать здесь. А завтра что-нибудь придумаем.
— Помиримся. Да какой уж там сон…
Мальва постелила Соснину в нише, на топчане, для себя сдвинула два кресла и, погасив свет, забралась туда. Коммунские сторожа каждый час били в рельсу, перекликались с колхозными, которые напоминали о себе
дальним глухим перезвоном, доносившимся с бывших кулацких усадеб, где еще не так давно выли цепные псы. Теперь Чумак держал в тех дворах где инвентарь, а где лошадей, коров, овец. Были и куры, но их Чумак роздал обратно крестьянам, чтобы не склевали до сева семена, которых было в обрез.
Утром привезли из Журбова багаж Соснина. Кованый, с двумя медными ручками сундук книг и чемодан с бельем. Там, наверное, были рубашки, поражавшие Мальву свежестью еще в пору учения на курсах. Мировую революцию можно совершить только в чистых рубашках, повторял Соснин на лекциях.