Зайца же, бывало, приносил и вешал в сенях, на тот же гвоздок, что и одежду. Там заяц несколько дней вымерзал, прежде чем попасть в печь. Родом Соснин был с Валдая и все хотел научить Зингеров готовить зайца по-валдайски — с грибами, лесными ягодами и бесчисленным количеством острых приправ, но ничего из этой науки не вышло. Какие уж тут грибы и ягоды, да и приправ нет в помине, зато заяц по-вавилонски, нашпигованный салом и чесноком, да еще обложенный нарезанной картошкой, удавался хозяйке, а это тоже вкусное блюдо.

А Журба, или, как его нарекла Мальвина мать, Рыжий, не появлялся. «Ой, мама, оставьте вы меня в покое с этим Рыжим! Вы же не были на балу, не видели. Там таких девчат с лемками понаехало, что хоть картину с них пиши, а вы все Рыжий да Рыжий». — «Эх, кабы этот Соснин был на десяток лет помоложе!» Мальва добродушно смеялась над этими мамиными сетованиями по поводу того, что никому уже не под силу исправить, разве что судьбе самой, а вот Рузя, бывавшая у них каждый день, так что вовсе выстудила собственную хату, убеждала обеих, что годы тут ничего не значат и если бы ей, Рузе, довелось выбирать между Рыжим и этим, она отдала бы предпочтение Соснину. Хоть и не первой молодости, а как ловко водил в вальсе Варю Шатрову. А она этого Клима Синицу с кожаной рукой еле еле поворачивала. Чем больше проходило времени после бала, тем охотнее Рузя мысленно возвращалась к нему. Мальву это беспокоило, она с давних пор жалела Рузю…

Прошлой весной, как раз на Евдокию, Мальву неожиданно вызвали в райком к заворгу Яше Тимченко, который беседовал с ней от имени первого. Этот Яша Тимченко ростом не вышел и потому выпендривался, держал грудь колесом и вообще разыгрывал этакого геркулеса. Когда он выбегал из за стола к открытому окну на каждую тарахтящую бричку, чтоб не пропустить возвращение первого, широкие штанины его брюк с выпяченными от постоянного сидения за столом коленками шелестели тоненько, как осока. Но первый не возвращался, и Яша Тимченко распоряжался без него с явным превышением своих полномочий.