А нос у Тихона был похож на сосульку, только намерзшую не так, как намерзают сосульки под крышей, когда после оттепели ударит мороз, а толстым концом вниз, начинаясь почти с ничего, с капельки меж лохматых бровей, напоминавших стреху. Когда Тихон чихал, Одарке казалось, что нос у него вот вот отвалится. А чихал он громко, в охотку, долго, приговаривая: «Честь имею, честь имею». И еще у Тихона были на диво длинные руки, доставали ниже колен, до самых голенищ. Обороняясь от собак, Тихон хлопал ими по голенищам, не нагибаясь; и собаки, видя, что перед ними что-то слишком уж длиннорукое, сразу угомонялись. Глаза Тихона, добрые, ласковые, сидели так глубоко, что солнце до них не добиралось, и они словно бы всегда светились в тени. А Одарка была ростом невысока и потому, когда они направлялись из дому гостевать, не шла рядом с Тихоном, а семенила за ним на некотором расстоянии.

Выходили они всегда в обеденную пору. Не было случая, чтобы Тихон и Одарка обманулись в своих расчетах, к кому пожаловать на обед в тот или иной день. «Мир дому…» — говорил Тихон на пороге и начинал чихать, пропуская вперед Одарку. Та сразу же принималась расхваливать запахи, которые, мол, и на улице почуешь — так хороши. «Честь имею, честь имею», — говорил Тихон чихая. Их приглашали к столу, на горячую поджарку, а то и на итерницы (кровяную колбасу), — Тихон еще на заре видел со своего бугра, как на этом дворе за овином коптили поросенка. Застольную беседу брала на себя Одарка, а Тихон ел молча, только изредка вставлял словечко в честь хозяев. Он умел держаться за столом учтиво, не как случайный приблуда, а как желанный и высокий гость.

Когда же им доставалось еще и по чарочке, то из гостей они выходили под ручку и пели на два голоса всегда одну и ту же песню. Одарка свое, а Тихон свое:

Не дивитесь, что я часто женихов меняю,