При всей своей скромности и робости Журба теперь относился к себе намного серьезней, чем те, кого он до поздней ночи учил в холодном каменном доме спесивого Гордыни, сбежавшего в двадцатых годах за рубеж, куда этот богач загодя перевел и капиталы. Молодицы, знавшие предысторию возникновения агронома Журбы, посмеивались. Ведь когда встал вопрос, кого посылать учиться на агронома, на собрании в один голос назвали Журбу, чтобы избавиться от него в Зеленых Млынах, чтоб лишить молодой колхоз самого пламенного сторонника и защитника. Аристарх Липский, доверчивый, как ребенок, выполнив волю масс, вскоре ощутил размер утраты. Он лишился едва ли не самой крепкой опоры, чувствовал себя в Зеленых Млынах без Федора куда более шатко, но возвращать Журбу из Белой было уже поздно, да и неловко (студенту тогда уже перевалило за тридцать), а когда он узнал, что тот после Белой осел в Ко зове и читает на курсах, так прямо места себе не находил.

Другому, может, и было бы все равно, но Аристарх во что бы то ни стало хотел заполучить в Зеленые Млы ны ученого агронома, и не какого нибудь, а только Журбу. Он и вырвал его, можно сказать, из первых объятий Мальвы, которая тогда только пришла на курсы. Всего один раз удалось ей привезти агронома с курсов в Вавилон, а во второй раз его видели уже на свекольном балу. Он прибыл из Зеленых Млынов вместе с лемками, которые хоть раз да поглядели на настоящий Вавилон.

Хата Тихона и Одарки, говорят, и при них была такая же пустая — как после конфискации. Ни кровати, ни сундука, ни лавки у стены. Только стол, что стоял на четырех кирпичах, чтобы не врасти в земляной пол, да еще нары, тоже на кирпичах, застланные потертой мешковиной. В посудном шкафу одна миска — вот и вся посуда; даже лопаты для хлеба не было в углу у печи.

Тихон был высокий, молчаливый, с каштановыми вихрами, которые торчали на голове словно просмоленные— говорили, что ветер свистел в них, будто в хвое.