— В Чикаго предпочитают слушать речи о дивидендах…

— Нет, не только… Не дивиденды… — Кайнд взмахнул протезом и сдвинул шляпу на затылок, чтоб защититься от жгучего солнца, — ловкий жест манекена. — Все дело в том, чтобы цивилизовать народы, заменить европейскую политику эгоизма и порабощения политикой опеки со стороны более сильного.

— Не слова — небесная музыка, мистер Кайнд! Властвует сильнейший! А для чего ему власть?.. Чтобы покорять земли и людей!

Они взбирались по трапу парохода под милосердную сень оранжевого с белой бахромой тента.

— Силой?.. — воскликнул однорукий, не оглядываясь на своего молодого соотечественника. — Если так, почему не сослаться, как это делал Птоломей, на влияние созвездий, чтобы удобней было порабощать народы, деля людей на годных для рабства и годных для свободы? В таком случае об этих живущих на тропике Рака и говорить нечего: дикари, приговоренные к вечной неволе.

Глаза его искрились смехом, а тонкие губы — пузырьками слюны, сухой и горячей. Он продолжал:

— К счастью, наш образ мыслей стал более совершенным по сравнению с четвероногими, и мы найдем нечто получше аристотелевской концепции силы, если только такие люди, как вы, будут держаться золотой середины, то есть метода, получившего название «агрессивный альтруизм» и уже испытанного в Маниле.

Возбуждение его вдруг улеглось, и он жалобно простонал:

— Как надоел мне протез! Быть одноруким не слишком приятно в любом климате, а в аду тем более… Чертово пекло!

— Рука-то как настоящая.

— Кто ее знает! Надо носить, ведь кое-что — это уже что-то, а после первых пяти стаканов виски меня не убедишь, что она искусственная: сжимаю кулак, стучу — моя рука!

Комендант порта обедал на пароходе в компании молодой темноволосой девушки — золотисто-апельсиновая матовая кожа, черные глаза. Она сидела в небрежной позе отдыхающей туристки. Каскад локонов, свободно струившихся по затылку, и две кровоточащие рубиновые серьги чуть качнулись, когда она, движимая скорее кокетством, нежели любопытством, взглянула на вошедших.