— То верно! Безногому куда деться? Не то тело, душу на войне отморозило. Уж не до баб! До конца жизни не отогреться. Всякой теплине и заботе рад! — поддержал старик.

— Во! И я так думала! Поверила Егорке! Он мне все шесть дней пути на свою судьбу жаловался. Ровно несчастней его на всем свете нет. А бабье сердце как воск. На чужую беду завсегда отзывчивое…

— И как же он теперь, твой мужик? Небось отошел? Стал хозяином?

— Кой черт! С полгода промучилась с ним, таская по больницам. И наконец поставили ему протезы. Он к ним с год привыкал. А когда притерлись, только его и видела! Сказал, что безногим никому не нужен был, а ходячему — любая рада!

— И где же он теперь? — опешил дед.

— Забыл доложиться! Смылся без обратного адреса! А я всю жаль свою посеяла в тот день. Не стало в душе тепла к людям. Ровно тоже войну прошла, — вздохнула проводница, словно оправдываясь перед стариком за недавнюю грубость.

— Э-хе-хе, — выдохнул старик, когда проводница ушла из купе. И обратился к Сашке, указав взглядом на военную форму: — А ты-то, сынок, откуда едешь?

— Из Сумгаита, — ответил коротко, нехотя.

— И чего вас носит по земле? Ну на что оно вам — головой рисковать? Ведь одна жизнь! Мать с отцом извелись, наверное, покуда дождались? Сам из России?

— Конечно!

— А что забыл в Сумгаите?

— Служил там. Как и все!

— У меня пятеро сыновей было. В живых — один остался… Тоже служили. Как все. Только вернуться не довелось четверым. Кого от кого защищали, никто не понял. Вот только бабка моя не выдержала. Померла с горя, когда похоронку получила на четвертого.