— Зря Александра расшумелась... не жильцы они на белом свете. Несите, коли так...

— Не понесу я... — буркнул Гошка, — пока мамка со Стешей из правления не придут...

— И ты самовольничаешь! — озлился Кузяев. — Тогда убирайся с фермы... и чтоб ноги твоей здесь не было.

— Ладно, Степаныч, не расстраивайся. Мой отнесет, — сказала Ульяна и, завернув поросят в рогожку, сунула их в руки Никитке. Потом еще вручила ему заступ.

Сжавшись и стараясь не глядеть на приятеля, Никитка поплелся к оврагу, хотя до смерти боялся дохлых мышей, кошек и птиц.

Но не прошло и минуты, как его догнал Гошка и отобрал у него рогожку с поросятами.

— Сам закопаешь? Да? — обрадовался Ники Гошка молчал.

Он шел и злился. И почему это Кузяев всегда зовет их «народец», помыкает ими и командует, словно они в долгу перед ним? Небось своего Митьку не пошлет закапывать дохлых поросят. Да если бы не мамки, может, они и на ферму никогда бы не заходили.

Дорога начала спускаться в овраг.

Поросята в рогожке еле слышно попискивали. Гошка сунул под рогожку руку и осторожно потрогал поросят. Они были еще тепленькие. Вот один из поросят слабо ухватил Гошкин палец и принялся сосать его.

«А мамка правильно шумела: нельзя их хоронить», — подумал Гошка и остановился.

— Слышь, — позвал он Никитку. — А они еще живые... палец сосут. Попробуй вот...

Никитка не без робости сунул руку под рогожку, и вскоре лицо его расплылось в улыбке.

— И впрямь живые... Наверное, есть хотят. Им бы сейчас молока теплого... Из соски. Помнишь, как мы кроликов отпаивали?

Мальчишки, словно по сговору, посмотрели на овраг, потом на заступ.

— Молоко-то у нас найдется, — задумчиво заметил Гошка. — А вот где соску взять?..

— Поискать надо, — сказал Никитка. — У нас где-то валялась.

— Тогда пошли к нам, — распорядился Гошка.

...Калугина в правлении колхоза Александра и Стеша не нашли. Бухгалтер сказал, что председатель еще позавчера уехал в город и до сих пор не вернулся.