Проделав все эти операции, он закрыл "круглый сосуд", то бишь кастрюлю, крышкой, убавил огонь, чтобы не выкипало, и сел на табуретку возле плиты. Сидеть предстояло долго, до рассвета, но взялся за гуж... А Мокшин все дела привык доводить до конца. Спать не хотелось, сперва было немного смешно: сидит болван у плиты и варит зелье... Варит перья... Сидит Лукерья и варит перья... Лукерьей звали няньку... Перед Новым годом, вот на этой самой кухне она гадала вместе с какими-то своими подругами: жгли бумагу - смятые комки газет - и рассматривали на стене тени от пепла. "Мужчина высокий на костылях", - шептала нянька, и Олег отчетливо видел плечистого инвалида с обветренным добрым лицом. "Ктой-то на коне", - говорила она. "Где? Где?" вскакивали старухи и ничего не могли разглядеть, а конь настоящий, вороной, с развевающейся густой гривой скакал по стене, и на нем казак в бурке мчался, подняв над головой шашку.

Было это тридцать лет тому назад.

Легкий пар поднимался над крышкой, в домах напротив одно за другим гасли окна.

- Олег, ты скоро? Пора спать! - крикнула мать из своей комнаты.

- Спи, мама, спи. У меня еще много, - отозвался он.

...Зелье зельем, а сила духа силой духа. Пора. Тридцать пять лет - это тот возраст, когда мужчине уважение нужнее, чем всеобщая любовь. Всю жизнь в симпатягах - мало. Посмотрим, товарищ Жуков, поглядим...

В комнате матери раздраженно скрипнула кровать, потом резко щелкнул выключатель. Тихо.

Наступило воскресенье, одиннадцатое марта, восход солнца, согласно календарю, должен состояться в 6:58.

И состоялся. Окно неярко, но вполне уверенно засветилось сероватым мглистым светом. Олег взглянул на часы: 6:57. Он встал с табуретки. Стрелка коснулась 6:58. Он выключил газ, взял кастрюлю полотенцем за нагревшиеся ручки, осторожно перенес ее в свою комнату и поставил на подоконник. А поставив, почувствовал внезапно такую усталость, что немедленно, не раздеваясь, повалился на диван и крепко уснул.