Со словами песни я вспоминаю голос матери. Мне снова становится грустно, хотя я сейчас мечтаю о том, чтобы стать воином и повесить в своей палаткее не одну шкуру серого медведя.

Песня Прощания прекрасна, но не все ее слова правдивы. Правда, что я «ухожу в далекий путь», но я не забуду о ней, о Белой Тучке. Я буду помнить ее всегда, хотя отныне я уже сам должен искать себе место у костра, защищаться от ночного холода…

– Что это? – опомнился я внезапно. – Тауга!

В мои колени упирается передними лапами и лижет мне лицо большой серый пес Тауга, мой друг. Прибежал. Не оставил меня одного. Братская душа поняла мое одиночество, а может быть, и сама его переживала. Наверное, мать показала ему наш след, и он прибежал к спрятанному в лесу нукевап.

Я обнял пса за шею и долго целовал его острую морду. Я даже забыл, что Непемус смотрит на нас. И, хоть стыдно мне признаться, не одна слеза упала в густую шерсть Тауги, будто я сидел в родительской палаткее и имел право реветь, как малыш, у которого мать отобрала деревянную ящерицу.

Голос Непемуса был суровым:

– Ути должен спать, должен отдохнуть. Завтра будет тяжелый путь для молодых ног.

И снова дорога. В чаще встречает нас восход солнца и вой мугикоонс – волков. Заслышав этот клич, Тауга поджимает хвост, поднимает голову и отвечает протяжным стонущим воем. Кажется, что он вырывается из глоток двух разных животных. Сначала вой Тауги, пронзительный, звучащий все выше, а затем, после секунды молчания, в горле пса слышится сдавленное рычание. Не говорит ли в собаке волчья кровь? Или в волке Собачья? Во время волчьих свадеб мой отец привязал мать Тауги в лесу. Так делают все. Какой же крови у Тауги больше? На этот вопрос может ответить только Нана-бошо – Дух животных.