— Это я, да, — хрипло сказал я.
От быстрой поступи у мамы вздрагивали губы, она заплакала. Барсик заскулил, отчаянно завилял хвостом и всем телом, едва не валясь с ног. Мама обнимала меня и не касалась пиджака кистями. А я растопырил руки и не мог наклониться, чтобы поставить чемодан и сумку.
— Приехал, все, приехал, — голос мой прерывался.
Какая-то могучая сила выдавливала из Барсика непрерывный писк, елозила собачку по земле, била об мои ноги. Мы вошли во двор, забыв пропустить его. Он заскулил, суматошно скребя калитку.
— Совсем, что ли, очумел от радости? — удивилась мама. — Вон же твоя дырочка в заборе.
В сенях жарко, как в бане, и пахнет хлебом.
— Вы хлеб печете, мама?
— Хлебный-то закрыли! — радуясь, что сообщает новость, сказала она. — Все сами пекут. Кому охота т а к и е деньги на казенный хлеб транжирить. Продавщицы аж плакали...
Я слушал, а сам переставлял чемодан с места на место, наконец, водрузил на табурет. Мама села и все говорила, намеренно не замечая его. При виде покупок запричитала.
— Федя, зачем тебе это надо было?! Уйму денег потратил! — сокрушалась она. — Мы бы и так перебились.
— А вот папе фермерский комбинезон. Я его в секонд-хенде нашел.
Мама щупала джинсовую ткань и что-то прикидывала в уме.
— Да ну его! Фермера нашел! Он напьется и потеряет где-нибудь.
— Тогда ж только в трусах домой придет! — я испугался, что она припрячет комбинезон.
— А что, не приходил? Приходи-ил, и не раз!
Пили чай с хлебом и сливками. Стол вынесли из сеней во двор, под березу. По-деревенски низко проплывали легкие громады облаков. Я подносил пиалу к лицу, а в ней дрожит солнце, чуть наклонял вбок — отражается ветвь березы, по краю курчавится облако. Трогал губами золотистый дрожащий шар, пил и представлял, что мы с мамой на небесах.